Как начинался перевод Писания

Однако эта переводческая трудность – не самая большая и довольно легко преодолимая. Серьёзнее более принципиальные переводческие проблемы не столько лингвистического, сколько культурологического характера.

На самой поверхности лежит трудность перевода слов, обозначающих непонятные жизненные реалии, особенно тогда, когда эти реалии имеют принципиальное значение. В самом деле, каково было христианским миссионерам прежних веков, трудившимся где-нибудь на Аляске или в Гренландии, переводить для живущих во льдах и тундре туземцев прошение молитвы «Отче наш» о «насущном хлебе»?! Ни эскимосы, ни алеуты, ни чукчи никакого хлеба тогда не знали и не видели.

То, что для нас наполнено глубоким смыслом, что является символом жизни – хлеб – для них было пустым звуком, чем-то, лишенным всякого смысла. И какой находчивостью и дерзанием надо было обладать переводчику, чтобы понятие «хлеб» заменить каким-то иным понятием, адекватным ему по жизненному смыслу?! Скажем, понятием «рыба». Ведь рыбой, а не хлебом жили эти северные народы.

Но и такие трудности перевода, при известной свободе и смелости переводчика, тоже довольно легко преодолимы.

Значительно труднее обстоит дело при толковании не житейских реалий, но сложившейся терминологии в религиозном, богословском, литургическом, философском, научном языках. Едва ли не в каждой строчке библейского текста мы находим «простые» слова, семантика которых в соответствующем религиозном контексте была не столь уж проста.

Привнесенный долгой традицией новый смысл превратил эти слова в специфические термины. И при переводе это необходимо, по возможности, учитывать. Писать историю с чистого листа опасно. Так, например, не только непривычно, но и ложно переводить baptisma не как «крещение», а как «омовение» или даже «погружение». Погружать можно что угодно и куда угодно. Но в религиозном языке это слово означало вполне определенное священнодействие, которое по-русски передается только словом «крещение». Столь же странно читать перевод слова makarioi как «счастливы», а не «блаженны» и т.д. и т.д. Оправданием нетрадиционного, нетерминологического перевода не может быть ссылка на непонятность традиции для человека со стороны. Мало ведь кто понимает, скажем, атомную физику, но сложившаяся традиция не позволяет нам переводить atomos как «неделимый», а elektron как «янтарь». Впрочем, непонятность многих церковных и библейских терминов явно преувеличена.

И всё же: культурные традиции подчас бывают столь различны!

В самом деле, что общего, условно говоря, было у «Афин и Иерусалима» в III веке до РХ, в то время, когда создавался греческий перевод Библии? Непреодолимая понятийная и терминологическая пропасть, казалось, разделяла две, столь непохожие друг на друга, культуры. Каким вдохновением должны были обладать легендарные «70 толковников», чтобы пересадить десятки понятий, обретших свою словесную форму в еврейской Библии, на почву греческой языковой культуры, чрезвычайно развитой, но и чрезвычайно чуждой! Разумеется, успех перевода был обусловлен вдохновением Святого Духа, не иначе. Но, как Слово Божие, второе Лицо Пресвятой Троицы, в Своём воплощении и вочеловечении приняло на Себя все человеческие немощи, так – по аналогии – можно утверждать, что и Слово Божие, воплощённое в человеческом Писании, в букве, не избежало немощей переводческого искусства.

Далеко ли ходить за примерами? Возьмём одно (только одно) из важнейших понятий ветхозаветной религии «цедака» (евр. ṣĕdāqâ), которое в греческой Библии передаётся словом dikaiusyne (справедливость) и, соответственно, в русском Синодальном переводе – привычным словом «правда» (или «праведность»). Сколько богословских проблем было связано с этим понятием! И вызваны были эти проблемы условностью, неадекватностью греческого перевода с еврейского языка. «Справедливость» (соответственно, латинское «justitia», славянское «правда», или немецкое «Gerechtigkeit») – юридическое понятие. «Праведный Бог» – высший праведный Судия, поступающий «по справедливости». То же можно сказать и о «праведном человеке». Но ведь за этими переводами в еврейской Библии стоит совсем, совсем иное понятие. Соответствующее еврейское слово ṣĕdāqâ, тысячекратно повторяющееся в Писании, отнюдь не является юридическим термином, обозначающим «справедливость». Скорее оно означает верность: верность взятым на себя обязательствам, верность своему слову, верность и надёжность в союзе, в договоре, в Завете. Но это ведь совсем не то же самое, что законническая справедливость! Однако таков привычный перевод – «правда», то есть справедливость. А в современном русском языке к этой проблеме добавляется ещё одна, связанная с тем, что слово «правда» стало синонимом слова «истина», и это ещё больше запутывает дело. И вот из-за этого греческого перевода dikaiusyne (justitia, правда) возникло целое направление в богословии, так называемая «юридическая теория спасения», которая господствовала на Западе и на Востоке на протяжении нескольких столетий. Принципиальный перелом в уразумении понятия «правды», «праведности» наступил лишь благодаря научно-критическим исследованиям в экзегетике в последние 100–150 лет. Но привычное слово осталось практически во всех переводах, требуя разъясняющего комментария, который, как правило, отсутствует. И таких слов, которые «предательски» кажутся знакомыми, родными, не требующими пояснений, но которые, тем не менее, не отражают смысл оригинала или отражают его искажённо, – таких слов в Библии очень много. Среди них самые «понятные»: надежда, терпение, мир, тело, душа, скорбь, спасение и т.д. и т.д.

Архимандрит Ианнуарий (Ивлиев)

(1Кор. 6:13, 1Кор. 6:19–20).