Септуагинта

Чаще всего различие между двумя текстами возникало в процессе перевода с еврейского на греческий. Прежде всего из-за того, что значения греческих слов не совпадают точно со значениями еврейских слов, а конструкции еврейского синтаксиса непередаваемы средствами греческого синтаксиса.

В целом переводчики неплохо знали язык оригинала; в ряде случаев они даже помнят те древние значения, которые были забыты последующей еврейской традицией и восстановлены лишь в наше время современной гебраистикой благодаря сравнительно-историческому анализу еврейской лексики.

Но нередко в Септуагинте имеют место явные ошибки, непонимание еврейского текста (особенно когда речь идет о редких словах).

Однако интереснее всего для нас не случайные ошибки, а сознательная правка: переводчики Септуагинты считали себя одновременно и редакторами, они стремились (подобно авторам таргумов – арамейских переложений еврейской Библии) сделать текст яснее, понятнее и логичнее, дополнить «недосказанное».

Многие расхождения возникли в результате теологической переинтерпретации: переводчики восстанавливали «истинный» в их понимании смысл переводимого текста – т. е. тот смысл, который вкладывали в него их современники, евреи эллинистической эпохи.

Еврейские переводчики Ветхого Завета – творцы Септуагинты – жили в мире, где строгое соблюдение Торы для еврея было уже чем-то само собой разумеющимся. С этой точки зрения многие места Писания редактируются и выправляются.

Во Второзаконии (16. 22) запрещено воздвигать «стелы» (маццевот): это языческий обычай.

Однако в книге Исхода (24. 4) мы читаем (еврейский текст), что Моисей построил жертвенник под горой и двенадцать маццевот по числу двенадцати племен Израильских. Переводчики Септуагинты поправляют данное место: Моисей греческой Библии воздвигает не «стелы», а просто «камни». Еврейское слово, которое во Второзаконии (16. 22) переведено на греческий как «стелы», здесь переведено как «камни».

Не только деяния Моисея, но и деяния Бога корректируются в

Септуагинте согласно Торе.

Законы Пятикнижия запрещают работать в субботу. Еврейский текст говорит нам о том, что Бог, сотворив мир, «закончил в день седьмой свою работу, над которой трудился» (Быт 2. 2). Такое выражение несколько двусмысленно в глазах позднейших экзегетов: что значит «закончил в день седьмой»? Не подумает ли кто, что Бог работал в субботу? В Септуагинте (а также в Самаритянском Пятикнижии) текст поправлен: Бог кончает работу «в день шестой».

В эллинистическую эпоху меняется представление о Боге. Еврейский Ветхий Завет говорит о Боге в «человеческих, слишком человеческих» словах. Бог «говорит», «видит», «дышит», «слышит», «ходит в саду», «восседает на небесах», «земля – скамеечка под ногами Его»: все это образы из еврейского Ветхого Завета. Для религиозных текстов древнего Ближнего Востока это нормально. Но переводчиков Септуагинты, людей эллинистической эпохи, все это явно смущает, и они (пускай непоследовательно) стремятся избежать слишком антропоморфных выражений, когда речь идет о Боге, – ведь Он невидим, не имеет образа, не ограничен местом.

Меняется в эллинистическую эпоху представление о человеке, характер религиозного переживания, эмоциональный настрой религиозной жизни.

Примером является замена в Исайе (58. 14) слов «ты будешь радоваться о Яхве» (еврейский текст) на слова «ты будешь веровать в Господа» (греческий текст). В других местах (Исх.18:9, Лев.9:23–24) место радости занимает изумление «экстаз» (ἔξτασις).

Изумление, «экстаз» (ἔξτασις) – вообще одно из самых характерных слов для Септуагинты. По наблюдениям Г. Бертрама, опубликовавшего в 1956 г. статью с характерным названием «Praeparatio Evangelica in der Septuaginta» («Предуготовление Евангелия в Септуагинте»), это слово употребляется в греческой Библии (вместе с соответствующим глаголом) 89 раз, соответствуя при этом 30 различным еврейским корням.

Много можно сказать о влиянии греческой философии на Септуагинту, в частности в таких ключевых пассажах, как Быт.1:2 или Исх.3:14.

Иудеоэллинистический фон Септуагинты был (и несомненно будет) предметом многочисленных историко-филологических исследований.

Мы видим, что разница между масоретским текстом и Септуагинтой не может быть сведена просто к тому, что в каких-то стихах масоретский текст ближе к протографу, а в каких-то – Септуагинта ближе к протографу. Различия не могут быть адекватно описаны каким бы то ни было текстологическим аппаратом. Текстологический аппарат не оперирует такими единицами, как стиль, интонация, видение мира, другое понимание человека, другое богословие, другое благочестие…

Масоретский текст и Септуагинта расходятся друг с другом не так, как расходятся друг с другом, скажем, Александрийский и Синайский кодексы. Они принадлежат разным эпохам, разным мирам.

Главное достоинство еврейского Ветхого Завета (насколько мы можем его восстановить) в том, что это оригинал. Это голос из того мира, в котором Ветхий Завет писался. Масоретский текст, при всех своих расхождениях с протографом, сохраняет его древний ближневосточный колорит.

Главное достоинство греческого Ветхого Завета заключается отнюдь не в том, что он может служить источником для правки еврейского текста в нескольких десятках или даже сотен мест. Греческая Библия (точнее, греческие Библии, если мы примем во внимание вариативность греческой традиции) – это свидетельство того, как звучала и как понималась Библия в эллинистически-римском мире, в эпоху Нового Завета. Это первая Библия христианской Церкви, Библия Отцов, Библия нашей литургии.

Каждая из этих двух текстуальных традиций важна для нас по-своему, и эта двойственность коренится в двойственной природе самого Ветхого Завета в христианском каноне. С одной стороны, Ветхий Завет – это древнееврейский текст, дошедший до нас из мира древнего Ближнего Востока, дохристианского, даже еще доэллинистического. С другой стороны, тот же самый Ветхий Завет есть часть христианского Священного Писания.

С этой точки зрения даже те чтения греческой Библии, которые являются результатом культурной или теологической правки переводчиков, для нас все равно ценны и интересны.

М.Г. Селезнев